Проза для девушки для поступления в театральный вуз

«Сейчас второй час ночи. Я крепко заснула, но тотчас же проснулась… Нынче я стала женщиной! Папа, мама и Толя, все уехали в город, я осталась одна. Я была так счастлива, что одна! Я утром гуляла в саду, в поле, была в лесу, мне казалось, что я одна во всем мире, и я думала так хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час играла, под музыку у меня было такое чувство, что я буду жить без конца и буду так счастлива, как никто. Потом заснула у папы в кабинете, а в четыре часа меня разбудила Катя, сказала, что приехал Алексей Михайлович. Я ему очень обрадовалась, мне было так приятно принять его и занимать. Он приехал на паре своих вяток, очень красивых, и они все время стояли у крыльца, он остался, потому что был дождь, и ему хотелось, чтобы к вечеру просохло. Он жалел, что не застал папу, был очень оживлен и держал себя со мной кавалером, много шутил, что он давно влюблен в меня. Когда мы гуляли перед чаем по саду, была опять прелестная погода, солнце блестело через весь мокрый сад, хотя стало совсем холодно, и он вел меня под руку и говорил, что он Фауст с Маргаритой. Ему пятьдесят шесть лет, но он еще очень красив и всегда хорошо одет – мне не понравилось только, что он приехал в крылатке, – пахнет английским одеколоном, и глаза совсем молодые, черные, а борода изящно разделена на две длинные части и совершенно серебряная. За чаем мы сидели на стеклянной веранде, я почувствовала себя как будто нездоровой и прилегла на тахту, а он курил, потом пересел ко мне, стал опять говорить какие-то любезности, потом рассматривать и целовать мою руку. Я закрыла лицо шелковым платком, и он несколько раз поцеловал меня в губы через платок… Я не понимаю, как это могло случиться, я сошла с ума, я никогда не думала, что я такая! Теперь мне один выход… Я чувствую к нему такое отвращение, что не могу пережить этого!..»

Было уже часов десять вечера, и над садом светила полная луна. В доме Шуминых только что кончилась всенощная, которую заказывала бабушка Марфа Михайловна, и теперь Надя – она вышла в сад на минутку – видно было, как в зале накрывали на стол для закуски, как в своем пышном шелковом платье суетилась бабушка; отец Андрей, соборный протоиерей, говорил о чем-то с матерью Нади, Ниной Ивановной, и теперь мать при вечернем освещении сквозь окно почему-то казалась очень молодой; возле стола стоял сын отца Андрея, Андрей Андреич, и внимательно слушал. В саду было тихо, прохладно, и темные, покойные тени лежали на земле. Слышно было, как где-то далеко, очень далеко, должно быть за городом, кричали лягушки. Чувствовался май, милый май! Дышалось глубоко, и хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом, над деревьями, далеко за городом, в полях и лесах развернулась теперь своя весенняя жизнь, таинственная, прекрасная, богатая и святая, недоступная пониманию слабого, грешного человека. И хотелось почему-то плакать.

На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок, и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шепотом дала Насте свои наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле.
Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь встречи, она не шла, а летела. Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь должна была она дожидаться Алексея. Сердце ее билось сильно, само не зная почему; но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть.
Вдруг она услышала стук; она оглянулась и увидела Алексея. Он, опершись на ружье, стоял неподвижно и глядел на нее. Ей пришло в голову, что если она тотчас убежит, он мог бы ее догнать; что гораздо лучше явиться ему незнакомкой, гордою и важною. Лиза надрывалась; она старалась подделаться под крестьянский говор и всякий раз, оглядываясь, робела и закрывалась рукавом.
— Я провожу тебя, если ты боишься, — сказал он ей; — ты мне позволишь идти подле себя?
— А кто те мешает? — отвечала Лиза, — вольному воля, а дорога мирская.
— Откуда ты?
— Из Прилучина; я дочь Василья-кузнеца, иду по грибы (Лиза несла кузовок на веревочке). А ты, барин? Тугиловский, что ли?
— Так точно, — отвечал Алексей, — я камердинер молодого барина.
Алексею хотелось уравнять их отношения. Но Лиза поглядела на него и засмеялась.
— А лжешь, — сказала она, — не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин.
— Почему же ты так думаешь?
— Да по всему.
— Однако ж?
— Да как же барина с слугой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по-нашему.

— Олеся, — начал я, и голос мой задрожал от волнения, — ты знаешь… ты, конечно, знаешь, что я тебя люблю. Я тебя люблю больше всего на свете, и без тебя мне жизнь будет не в радость. Ты для меня стала дороже отца и матери, дороже самого света божьего. Скажи же мне, Олеся… — Я замолчал на мгновение, собираясь с духом. — Скажи мне… ты согласна быть моей женой?
Она подняла на меня свои большие, темные, блестящие глаза и, не отрываясь, долго смотрела на меня.
— Нет, — сказала она тихо, но твердо.
— Почему? — воскликнул я. — Олеся, почему? Ты же меня любишь… я это чувствую, я знаю это!
— Люблю, — прошептала она. — Конечно, люблю… и очень люблю. Но все-таки замуж я за тебя не пойду.
— Но отчего же? — спросил я, стараясь овладеть своим волнением. — Ведь ты сама говорила, что любишь меня. Чего же ты боишься? Скажи мне!
Она покачала головой и грустно улыбнулась.
— Я не боюсь, милый. Я просто знаю, что так будет лучше для тебя… и для меня. Ты подумай сам, какая я тебе жена? Я ведь необразованная, дикая, я не умею жить, как твои городские барышни. Я не умею ни одеваться, ни говорить, ни держать себя в обществе. Ты будешь стыдиться меня… и я буду мучиться, и ты будешь мучиться. А потом ты возненавидишь меня за то, что я испортила тебе жизнь.
— Что ты говоришь, Олеся! — воскликнул я. — Разве для меня это имеет значение? Мне нужна ты, только ты, такая, какая ты есть!
— Нет, милый, нет, — тихо, но настойчиво повторила она. — Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Я знаю. Любовь — это когда человек готов отдать за другого все, даже свою жизнь. А я не хочу, чтобы ты из-за меня отказывался от своей жизни, от своей судьбы. Ты молодой, красивый, образованный, у тебя все впереди. А я… я только принесу тебе несчастье.
Я хотел возразить, но она остановила меня жестом и продолжала:
— И потом… ты забыл про бабушку. Ну, посуди сам, разве хорошо будет с моей стороны ее одну оставить? Она из лесу никуда не пойдет. Она людей боится. А я не могу ее бросить, она меня вырастила, она для меня все.
— Но мы могли бы взять бабушку с собой! — воскликнул я. — Я найду для нее место, она будет жить с нами, я буду о ней заботиться…
Олеся посмотрела на меня с удивлением и нежностью.
— Солнышко мое! — с глубокой нежностью произнесла она. — Уж за одни твои слова спасибо тебе… Отогрел ты мое сердце… Но все-таки замуж я за тебя не пойду… Лучше уж я так пойду с тобой, если не прогонишь… Только не спеши, пожалуйста, не торопи меня. Дай мне денька два, я все это хорошенько обдумаю… И с бабушкой тоже нужно поговорить.
— Послушай, Олеся, — спросил я, осененный новой догадкой, — а может быть, ты опять… церкви боишься?
Она вздрогнула, и лицо ее на мгновение омрачилось.
— Нет, — сказала она глухо. — Не то… Я не боюсь… я просто знаю, что нам нельзя быть вместе. Так судьба велит. Я ведь тебе говорила, что я ворожея, что на мне проклятие…
Она замолчала, и я видел, как по ее лицу пробежала тень глубокой, непередаваемой печали. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых ходиков и мерным шумом дождя за окном.

Товарищ Локтев и его дама Нюша Кошелькова на-днях встретили меня на улице. Я гулял или, может быть, шел горло промочить — не помню. Встречают и уговаривают:
— Горло, — говорят, — Василий Митрофанович, от вас не убежит. Горло завсегда при вас, завсегда его прополоскать успеете. Идемте лучше сегодня в театр. Спектакль — «Грелка».
И, одним словом, уговорили меня пойти в театр — провести культурно вечер.
Пришли мы, конечно, в театр. Взяли, конечно, билеты по рубль тридцать. Поднялись по лестнице. Вдруг назад кличут. Велят раздеваться.
— Польта, — говорят, — сымайте.
Локтев, конечно, с дамой моментально скинули польта. А я, конечно, стою в раздумьи. Пальто у меня было в тот вечер прямо на ночную рубашку надето. Пиджака не было. И чувствую, братцы мои, сымать как-то неловко. Прямо, думаю, срамота может сейчас произойти. Главное — рубаха нельзя сказать, что грязная. Рубаха не особо грязная. Но, конечно, грубая, ночная. Шинельная пуговица, конечно, на вороте пришита крупная. Срамота, думаю, с такой крупной пуговицей в фойе идти.
Я говорю своим:
— Прямо, говорю, товарищи, не знаю, чего и делать. Я сегодня одет неважно. Неловко как-то мне пальто сымать. Все-таки подтяжки там и сорочка опять же грубая.
Товарищ Локтев говорит:
— Ну, покажись.
Расстегнулся я. Показываюсь.
— Да, говорит, действительно видик...
Дама тоже, конечно, посмотрела и говорит:
— Я, говорит, лучше домой пойду. Я, говорит, не могу, чтоб кавалеры в одних рубахах рядом со мной ходили. Вы бы, говорит, еще подштанники поверх штанов пристегнули. Довольно, говорит, вам неловко в таком отвлеченном виде в театры ходить.
Я говорю:
— Я не знал, что я в театры хожу, — дура какая. Я, может, пиджаки редко надеваю. Может, я их берегу, — что тогда?
Стали мы думать, чего делать. Локтев, собака, говорит:
— Вот чего. Я, говорит, Василий Митрофанович, сейчас тебе свою жилетку дам. Одевай мою жилетку и ходи в ней, будто тебе все время в пиджаке жарко.
Расстегнул он свой пиджачек, стал щупать и шарить внутри себя.
— Ой, говорит, мать честная, я, говорит, сам сегодня не при жилетке. Я, говорит, тебе лучше сейчас галстух дам, все-таки поприличней. Привяжи на шею и ходи, будто тебе жарко.
Дама говорит:
— Лучше, говорит, я, ей-богу, домой пойду. Мне, говорит, дома как-то спокойней и постирушка ждет. А то, говорит, один кавалер чуть не в подштанниках, а у другого галстук заместо пиджака. Пущай, говорит, Василий Митрофанович в пальто попросит пойти.
Просим и умоляем, показываем союзные книжки — не пущают. Это, говорят, не 19 год в пальто сидеть.
— Ну, говорю, ничего не пропишешь. Кажись, братцы, надо домой ползти.
Но как подумаю, что рубль тридцать заплачено, не могу идти — ноги не идут к выходу.
Локтев, собака, говорит:
— Вот чего. Ты, говорит, подтяжки отстегни, — пущай их дама понесет заместо сумочки. А сам валяй как есть: будто у тебя это летняя рубашка «апаш» и тебе, одним словом, в ней все время жарко.
Дама говорит:
— Я подтяжки не понесу, как хотите. Я, говорит, не для того в театры хожу, чтоб мужские предметы в руках носить. Пущай Василий Митрофанович сам несет или в карман себе сунет.
Раздеваю пальто. Стою в рубашке, как сукин сын. А холод довольно собачий. Дрожу и прямо зубами лязгаю. А кругом публика смотрит.
Дама отвечает:
— Скорей вы, подлец этакий, отстегивайте помочи. Народ же кругом ходит. Ой, ей-богу, лучше я домой сейчас пойду.
А мне скоро тоже не отстегнуть. Мне холодно. У меня, может, пальцы не слушаются — сразу отстегивать. Я упражнения руками делаю.
После приводим себя в порядок и садимся в места. Первый акт проходит хорошо. Только что холодно. Я весь акт гимнастикой занимался.
Вдруг в антракте задние соседи скандал поднимают. Зовут администрацию. Объясняют насчет меня.
— Дамам, говорят, противно на ночные рубашки глядеть. Это, говорят, их шокирует. Кроме того, говорят, он все время вертится, как сукин сын.
Я говорю:
— Я верчусь от холода. Посидите-ка сами в одной рубахе. А я, говорю, братцы, и сам не рад. Что же сделать?
Волокут меня, конечно, в контору. Записывают все как есть. После отпущают. А теперь, говорят, придется трешку по суду отдать.
Вот гадость-то! Прямо не угадаешь, откуда неприятности...

Человек только воображает, что беспредельно властвует над вещами. Иногда самая невзрачная вещица вотрется в жизнь, закрутит ее и перевернет всю судьбу не в ту сторону, куда бы ей надлежало идти.
Олечка Розова три года была честной женой честного человека. Характер имела тихий, застенчивый, на глаза не лезла, мужа любила преданно, довольствовалась скромной жизнью.
Но как-то раз пошла она в Гостиный двор и увидела воротник. Крахмальный дамский воротник с продернутой в него желтой ленточкой. Он ей очень понравился. И, поколебавшись ровно столько, сколько нужно было, чтобы продавщица успела сказать: «Чудный воротничок! Это новейший фасон!» — Олечка заплатила сорок пять копеек и, счастливая, побежала домой.
Но дома, примерив обновку, она увидела, что воротник требует новой кофточки. Пришлось купить кофточку. Кофточка потребовала новой юбки. Юбка — башмаков и т.д. Она заложила свои часы и брошь, заняла денег у Сатовых и у Яниных. Олечка мучилась всю ночь, а утром пошла в Гостиный двор и купила кофточку из хозяйственных денег.
И завертелась жизнь. Олечка изменилась до неузнаваемости. Она начала курить, остригла себе волосы и смеялась над любыми двусмысленными шутками. Она стала дерзкой и развязной. Она перестала готовить обед, забросила хозяйство и целыми днями пропадала неизвестно где. Муж, честный человек, сначала удивлялся, потом возмущался, но воротник ловко вел свою линию.
Однажды муж, не спавший всю ночь, встретил ее на пороге.
— Где ты была? Я не спал всю ночь! — воскликнул он.
Вся душа у нее дрожала, но воротник ловко вел свою линию.
— Где была? Со студентом болталась! — дерзко ответила она.
Честный муж пошатнулся.
— Оля! Олечка! Что с тобой! Скажи, зачем ты закладывала вещи? Зачем занимала у Сатовых и у Яниных? Куда ты девала деньги?
— Деньги? Профукала! — И, заложив руки в карманы, она громко свистнула, чего прежде никогда не умела. Да и знала ли она это дурацкое слово — “профукала”? Она ли это сказала?
Честный муж бросил ее.
Но однажды воротник отдали в стирку, и он... потерялся. И когда Олечка получила свою кофточку назад — без воротника — она вдруг словно очнулась. На нее нашло прежнее состояние. Она стала кроткой, тихой и застенчивой. Она устроилась служить в банк. Теперь она так скромна, что краснеет даже при слове “омнибус”, потому что оно похоже на “обнимусь”.