Проза для поступления в театральный

— Вот, говорят, аристократки — это что-то особенное. А я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место. А в своё время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то всё и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всём объёме.

А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золочёный.
— Откуда, — говорю, — ты, гражданка? Из какого номера?
— Я, — говорит, — из седьмого.

И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней в седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?
— Да, — отвечает, — действует.

И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижёт. И зуб во рте блестит.

Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму её под руку и волочусь, что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.

Ну, а раз она мне и говорит:
— Что вы, говорит, меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.
— Можно, — говорю.

Вот мы и пошли. В антракте ходим.
— Интересно, — говорю, — действует ли тут водопровод?
— Не знаю, — говорит.

И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.
— Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.
— Мерси, — говорит .

И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрёт.

А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос .

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул.

Я говорю:
— Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
— Нет.

И берёт третье.
Я говорю:
— Натощак — не много ли? Может вытошнить.
А она:
— Нет, — говорит, — мы привыкшие.
И берёт четвёртое .

Тут ударила мне кровь в голову.
— Ложи, — говорю, — взад!

А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Всё равно, думаю, теперь с ней не гулять.
— Ложи, — говорю, — к чёртовой матери!

Положила она назад. А я говорю хозяину:
— Сколько с нас за скушанные три пирожные?

А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.
— С вас, — говорит, — за скушанные четыре штуки столько-то.
— Как, — говорю, — за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится.
— Нету, — отвечает, — хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято .

— Как, — говорю, — надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.

Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.

А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось, — народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.

Заплатил. Обращаюсь к даме:
— Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.

А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
— Давай, — говорит, — я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги.

Он вошел в палату и сразу увидел ее — она лежала на высокой больничной койке, худая, почти прозрачная, с резко очерченными скулами и глубоко запавшими глазами. Павел Алексеевич Кукоцкий, профессор, хирург высочайшего класса, за свою жизнь повидавший тысячи пациентов, вдруг почувствовал то странное, почти забытое им ощущение, которое сам называл «внутренним толчком». Каждый раз, когда он видел женщину, которой суждено было стать его пациенткой, он знал это заранее — еще до того, как взглянуть на историю болезни, до того, как услышать жалобы. Но здесь было другое. Здесь было что-то за пределами медицины.
Она была молода — на вид не больше двадцати пяти, — но в ней было что-то от старых фотографий, от тех дагерротипов, где люди смотрят с той особенной серьезностью, которую утратили последующие поколения.
«Странно, — подумал Кукоцкий, — она меня вовсе не боится. И даже не ждет ничего особенного. Она просто рассматривает». Это было необычно. Пациентки, особенно молодые, обычно либо робели перед профессором, либо, напротив, пытались кокетничать, используя больничную койку как сцену для небольшого женского спектакля.
— Здравствуйте, — сказал Кукоцкий, подходя ближе и беря со спинки кровати историю болезни. — Меня зовут Павел Алексеевич. Я буду вас оперировать.
— Здравствуйте, — ответила она. — Я знаю. Мне сказали.
— Вы боитесь? — спросил он, откладывая историю болезни в сторону. Вопрос был дурацкий, и он сам это понимал. Он никогда не задавал таких вопросов. Пациенты всегда боялись. Это знал любой студент-медик. Но сейчас он спросил, и почему-то ему был важен ответ.
— Нет, — сказала она просто. — А что бояться? Все уже случилось. Или еще не случилось. Я не знаю. Может быть, я всегда это носила в себе. Не опухоль, конечно. А то, что привело к ней.
Она улыбнулась — странной, немного отрешенной улыбкой человека, который живет в двух мирах одновременно: в том, который видит вокруг себя, и в том, который носит внутри.
— А муж? — спросил он сухо, возвращаясь к профессиональному тону. — Дети есть?
— Муж был, — ответила она все с той же спокойной полуулыбкой. — Теперь нет. Детей нет. Так сложилось. Я одна. Это удобно — никого не нужно предупреждать.
— Для операции нужно согласие, — сказал Кукоцкий. Он уже понимал, что говорит не о том, что нужно, а о том, чтобы продлить разговор, услышать еще что-нибудь от этой женщины с прозрачными глазами. — Если нет близких, подпишете сами.
— Конечно, — кивнула она. — Я сама за себя отвечаю. Привыкла.
Она отвела взгляд в сторону, к окну, за которым был виден кусок серого московского неба. И в этом движении было что-то такое, от чего у Кукоцкого перехватило дыхание. Он, профессор, главный хирург, человек, которого боялись и уважали в равной степени, вдруг почувствовал себя мальчишкой, впервые влюбленным в соседку по лестничной клетке.
— Я все сделаю, — сказал он, неожиданно для себя самого. — Хорошо сделаю. Вы поправитесь.
Она посмотрела на него снова, и в этот раз в ее взгляде мелькнуло что-то новое — не удивление даже, а скорее узнавание. Как будто она давно знала, что он придет, именно этот человек, именно сегодня, и скажет эти слова.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Я почему-то знаю.
Он вышел из палаты быстрым шагом, почти бегом, чтобы никто не увидел его лица. В коридоре он на секунду задержался, привалившись спиной к холодной кафельной стене. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали — руки, которые завтра будут держать скальпель, которые спасли сотни жизней и никогда не дрожали, даже в самую тяжелую минуту. А сейчас дрожали.
— Ну и дела, — сказал он вслух и усмехнулся собственной глупости. — Казус, профессор. Самый настоящий казус.

Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверное, прежде всего спросите, где я родился, и как я жил свои дурацкие детские годы, и чем занимался мой отец до моего рождения, и всякую прочую скучную ерунду.
Но я хочу рассказать не про свою биографию. Я хочу рассказать про ту дурацкую историю, которая случилась как раз перед прошлым рождеством. Тогда я был дома, в Нью-Йорке, и почти никуда не выходил, потому что у меня была такая противная простуда.

Но раз уж я начал, расскажу сначала про свое идиотское детство. Во-первых, меня зовут Холден Колфилд. Я родился в тысяча девятьсот двадцать шестом году в Нью-Йорке. И потом, я учился в нескольких частных школах, и все меня отовсюду выгоняли. Честное слово, меня просто бесит, когда говорят «частные школы». У этого слова какой-то дурацкий привкус. Но не в этом дело. Короче, меня выгнали из последней школы — из Пэнси. В Пэнси я проучился всего четыре месяца. Меня выгнали в среду, на той неделе, когда было рождество. Мой старик был в ярости, честное слово. Он меня отлупил бы, но он, вообще-то, довольно мягкий человек, только иногда психует. А мне уже все равно было. Мне предстоял не Пэнси, а какой-то идиотский Патни, или вроде того. И знаете что? Мне было наплевать. Мне, если честно, вообще наплевать почти на все на свете. Но я все равно ужасно скучал по тому месту — по Пэнси. Больше всего я скучал по этому сукиному сыну, по проклятому Пэнси. Так глупо получается: я могу скучать даже по тому дерьму, которое сам же ненавижу.
В тот день, когда меня выгнали, все собрались на футбольном поле. Была игра с командой Саксон-Холла. Это была последняя игра в сезоне. Я стоял и смотрел, как какой-то парень из нашей команды несется с мячом, и думал о том, как все в мире устроено неправильно. Вы когда-нибудь думали об этом? Как вы смотрите на что-то — на футбольный матч, например, — и вдруг вам хочется, чтобы этот идиот в свитере провалился сквозь землю? Или вам хочется, чтобы все на свете остановилось. Я часто так думаю.

Я смотрел на поле, а перед глазами все плыло. Я вспомнил, как однажды в детстве мы с братом ходили на пруд ловить лягушек. А потом нам купили по мороженому, и оно растаяло на солнце, и капало на руки. И мне показалось, что это было лучше, чем вся эта дурацкая победа. Чем вся эта школа с ее дурацкими правилами. Чем весь этот мир, который вечно что-то доказывает. Я так и не объяснил это нормально, но мне тогда вдруг стало ясно, что все эти люди, которые орут и прыгают, на самом деле даже не знают, почему они орут. Они орут, потому что так принято.

Я вернулся в свою комнату и начал собирать вещи. Мой сосед по комнате, этот тип по имени Стредлейтер, был в душе. Он тоже был придурок, но иногда с ним можно было поговорить. Не о серьезном, конечно. О серьезном он не понимал. О серьезном никто не понимает, кроме меня и, может быть, еще моей сестренки Фиби. Она гениальная, честное слово. Умнее всех этих профессоров вместе взятых. Я написал ей записку, что меня выгнали и чтобы она не волновалась, но все равно я приеду домой на рождество. Потом я сидел на подоконнике и смотрел, как темнеет. Вокруг все орали и радовались, потому что была пятница и завтра никуда не надо идти. А я вдруг почувствовал, что я один. И что мне некуда идти, кроме этого проклятого дома, где меня начнут пилить и спрашивать, что со мной дальше делать. И от этого мне стало так тошно, что я чуть не заплакал. Но я не плачу. Я вообще почти никогда не плачу. Может быть, раз в год, и то если очень прижмет.

На кладбище, над свежей глиняной насыпью, стоит новый крест из дуба. И на самом кресте довольно большая, выпуклая фарфоровая пластинка, а в пластинке той фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами. Это Оля Мещерская.

Будучи еще девочкой, она ничем не выделялась из толпы коричневых гимназических платьиц, но уже в пятнадцать лет стала ходить красавицей. Она была беззаботна и счастлива, она не хотела и не умела ничего скрывать, она жила с той пугающей откровенностью, которую принято называть бесстыдством, но которая была на самом деле просто отсутствием страха перед жизнью. Ибо что есть грех, если нет стыда? Что есть падение, если нет тяжести? А у неё не было тяжести. Она была легка. Легка во всем — в походке, в движении, в слове, в том безумном смехе, которым она оглашала коридоры гимназии. И даже смерть её была легка. Не сама смерть — она была жестока, — а то, как она её приняла.

В прошлом году начальница гимназии вызвала Олю к себе в кабинет и сказала ей тем особым тоном, которым говорят с падшими, но ещё могущими спастись:
— Мещерская, вы уже не девочка, вы носите дамские прически, дорогие гребни, вы не бедны, я знаю. Но что же это такое? Вы совсем потеряли голову? Вчера вас видели на бульваре, в самом центре города, с господином Шеншиным, сыном нашего городского головы! И не просто видели — вы шли под руку, вы громко смеялись. Мне стыдно за вас, Мещерская! И потом — ваши прически, ваши дорогие туфельки, ваши гребни… Это не гимназия, а какой-то вокзал! Я прошу вас оставить эти затеи.

Оля Мещерская, не испугавшись, не покраснев, ответила ровным, почти вежливым голосом:
— Простите, ma chère madame, но вы ошибаетесь. Я не господин Шеншин. А что касается моей прически… — тут она запнулась на секунду, — то она такая же, как у всех старших классов. И потом, madame, нельзя же быть такой строгой. Весна на дворе, и всем хочется жить. Даже вам, я уверена.
После этих слов начальница побагровела так, что чуть не лопнула. Она велела Оле немедленно выйти вон и подумать о своем поведении. А Оля вышла, но думать не стала. Она пошла в сад, села на скамейку под кленом, с которого еще не опала прошлогодняя листва, и долго смотрела на облака.

Через месяц её убили. Убил казачий офицер, тот самый, которого она называла «мой Малюта Скуратов» и с которым встречалась тайно по вечерам на окраине города, в старом доме у железной дороги. Он был некрасив, не молод, имел жену и детей в другом городе, и весь город знал, что он охотится за юными гимназистками, как волк за ягнятами. Но Оля этого не знала или, может быть, знала, но ей было всё равно. Ей было легко с ним. С ним она чувствовала себя взрослой, почти женщиной. А когда он застрелил её на перроне вокзала — выстрелил из нагана прямо в грудь, потому что она сказала ему, что не выйдет за него замуж и вообще разлюбила его, — она упала лицом вниз, на свежий майский песок, и удивилась только одному: как это больно.

На похороны пришла вся гимназия. Девочки плакали и никак не могли успокоиться. А одна маленькая, толстая, близорукая классная дама, которую все звали «фефелой», стояла в стороне и утирала глаза кружевным платочком. Она завидовала Оле. Той завистью, которую бессильные питают к тем, кто смел умереть, не состарившись.

Вот и всё. Теперь на кладбище стоит крест, и ветер шумит в голых ветвях, и глина уже поросла травой.

Когда я был маленький, я очень любил смотреть, как папа курит.
Он откидывался на спинку кресла, щурился и говорил маме с таким видом, будто только что подписал мирный договор между двумя воюющими державами:
— Ты знаешь, Мари, я обдумал наше финансовое положение. Вчера, когда я стоял на площадке трамвая и меня прижало к дверям двадцать три человека, я вдруг понял: нам не хватает двухсот рублей до получки.
— Но откуда же их взять, Мишель?
— В этом-то и заключается проклятие нашего времени, дитя мое.
— Но, может быть, ты поговоришь с директором банка? Он, кажется, хорошо к тебе относится.
— Мари, ты женщина и ничего не понимаешь в сложных перипетиях мужских взаимоотношений. Директор банка, возможно, и относится ко мне хорошо, но его отношение — это тончайший слой бриллиантовой пыли, под которым кроется чудовищная пропасть недоверия.
Мама вздыхала. Я тоже вздыхал, ибо в эти минуты мне открывалась страшная истина: взрослые, которые кажутся такими сильными и умными, на самом деле — жалкие, беспомощные создания. И я уже тогда, будучи мальчишкой лет десяти, дал себе клятву: я не буду таким.
Я буду рыцарем индустрии. Нет, не в том смысле, который вкладывают в это слово скучные люди, говорящие о производстве свечей или мыловарении. Я буду рыцарем той высшей, чистейшей индустрии, которая называется — добывание денег из воздуха. Я прочитал к тому времени все романы о благородных разбойниках, все истории о великих комбинаторах и аферах, потрясавших биржи Лондона и Парижа. И я понял: разница между миллионером и жуликом только в том, что у первого есть репутация, а у второго — воображение.
— Папа, — спросил я однажды, когда он сидел в глубокой задумчивости над пустым кошельком, — Папа, а почему ты не украдешь?
Он поднял на меня усталые, полные невыразимой скорби глаза.
— Потому, сын мой, что воровство — это удел низменных натур. Вор подобен шакалу. Он питается объедками, оставленными львами.
— А кто такие львы? — не унимался я.
— Львы, — папа сделал паузу и отвел взгляд к окну, за которым ползла унылая, серая осень, — львы — это те, кто составляет векселя, получает проценты и никогда, слышишь ли ты, никогда не платит по счетам. Львы — это люди с воображением. И вот что, дружок: если ты когда-нибудь решишь пойти по этой скользкой дорожке, запомни одно: не будь шакалом. Будь львом. Запомнил?
— Запомнил, папа, — сказал я, и в моем детском сердце зажегся тот самый огонь, который потом сжигал меня всю жизнь.
С этого дня началось мое обучение.
Моим первым опытом был обмен стеклянных шариков на серебряный рубль, принадлежавший гимназисту из параллельного класса. Я подошел к нему на перемене, таинственно оглянулся и прошептал:
— Хочешь стать членом тайного общества «Синий коготь»? Взнос — один рубль.
— А что это за общество? — спросил он, сглотнув слюну.
— Это, брат, высший свет. Вход только для избранных. Ты получишь шифр, пароль, явку и три бесплатных урока фехтования на палках. Рубль — сущие копейки.
— А можно два шарика и полтинник? — заторговался он.
Я посмотрел на него с таким сожалением, с каким смотрит на дождевого червя орел, парящий под облаками.
— Друг мой, я вижу, ты не дорос до «Синего когтя». Приходи через год. Может быть, тогда.
Он залился краской, выхватил из кармана рубль, сунул его в мою ладонь и ревом потребовал немедленного посвящения. Я дал ему пароль («Карась»), явку (третий дуб в городском саду) и шифр, который представлял собой мое письмо, написанное слева направо. Больше я его не видел. Говорят, он простоял под дубом три вечера, пока его мать не отвела к невропатологу.
Папа, узнав об этой истории, неожиданно рассмеялся и впервые за долгое время похлопал меня по плечу с чувством, похожим на уважение.
— Ты, — сказал он, — далеко пойдешь.
Ах, если бы он знал, как далеко я зайду. Если бы он знал, что его собственный серебряный портсигар через четыре года будет продан мною за пятьдесят рублей на толкучке под видом «уникального экспоната из дома Романовых».
Но папа ничего этого не узнал. Потому что папа умер от разрыва сердца, когда прочитал в газете заметку о том, как некий молодой человек, назвавшийся агентом наследников Чайковского, собрал с городских меценатов три тысячи рублей на памятник великому композитору. А молодой человек, то есть я, уехал в Одессу, где светлая голова моя родила еще более блестящую комбинацию, связанную с продажей билетов на несуществующий пароход «Князь Потемкин», отплывающий в Роттердам через три дня.
Но это уже совсем другая история. И если вы когда-нибудь услышите, как какой-нибудь мальчишка с горящими глазами предлагает вам вступить в тайное общество или купить акции несуществующей золотой жилы — остановите его. Или не останавливайте. Потому что, кто знает, может быть, вы стоите на пороге величайшей авантюры вашей жизни.

Мой дед был человеком строгих правил. Он происходил из обрусевших армян, но выглядел чистокровным эстонцем: блондин, голубоглазый, с той финской скулой, которая не снится даже Антону Чехову. В молодости он работал корректором в типографии, потом заведовал складом, а на старости лет числился сторожем в каких-то творческих мастерских.

Сторожем он был бесполезным — спал на вахте, читал Достоевского и позволял ворам выносить медные заготовки через служебный вход. Но воруют при советской власти не от хорошей жизни, решил дед, и не вмешивался. Вмешиваться он вообще не любил. Когда в двадцать девятом году у него изъяли все имущество — два дома, корову, немецкий рояль, — он даже не почесался. Сказал жене: «Надо меньше заниматься буржуйством, Марфа. И вообще, рояль фальшивил».

Марфа, моя бабушка, была женщиной совершенно противоположного склада. Она вмешивалась во все. Вмешивалась в соседские скандалы, в очереди за селедкой, в разговоры прохожих на улице. Однажды вмешалась в драку двух нетрезвых грузчиков и получила черенком от лопаты по лбу. С тех пор при ходьбе чуть-чуть припадала на правую ногу. Будучи наполовину полькой, наполовину цыганкой, она соединяла в себе польскую гордыню с цыганской страстью к авантюрам. В тридцать седьмом году, когда деда арестовали (по доносу соседа, который положил глаз на наш сарай), бабушка Марфа собрала узелок с варениками, бутыль самогона и отправилась пешком в Москву, к Ежову. К Ежову не попала, разумеется, — ее задержали уже на вокзале, но каким-то чудом выпустили, взяв подписку о невыезде. Дед вернулся через полгода — седой, заикающийся, без трех пальцев на левой руке. Он никогда не рассказывал, где был и что с ним делали. Только однажды, уже в пятидесятых, когда мы с ним ловили рыбу на Черной речке, он вдруг сказал, глядя на мокрый поплавок:
— Знаешь, Сережа, человеку нужно очень немного. Полтора килограмма хлеба в неделю. Соль. Вода. И чтобы не били по голове. А остальное — от лукавого.

Я тогда ничего не понял. Мне было двенадцать. А сейчас думаю: вот тебе и вся философия. Полтора килограмма хлеба. Соль. Вода. И чтобы не били по голове. Дед был человеком строгих правил, а с людьми строгих правил не спорят. Даже через тридцать лет после их смерти.

Если у тебя нет денег, ты — лузер. Если есть — ты всё равно лузер, но уже с деньгами. В чем разница? Разница в том, что лузер без денег киснет в своей однушке и мечтает о «Лексусе», а лузер с деньгами сидит в этом «Лексусе» в пробке на Тверской и мечтает о том, чтобы вокруг стало чуть меньше идиотов. А их не становится меньше, их становится больше. С каждым годом. С каждым месяцем.

Я еду на встречу, на которую мне совершенно не хочется ехать. Бизнес-ланч, сок, минералка без газа, три варианта развития нашего регионального направления, бюджеты, планы продаж, и главный вопрос: «А когда мы выйдем на операционную прибыль?» Господи, как же меня уже достали эти операционные прибыли. И эти люди в костюмах.

— Андрей, оживись, — говорит мне Коля, мой водитель. Мы с ним на ты, и он позволяет себе такие фамильярности уже лет пять. Я мог бы его уволить, но кто тогда будет возить меня по этим гребаным пробкам и убедительно врать моей девушке, что я на переговорах? Жене, то есть. Хотя какая она жена? Жена — это когда вместе по утрам пьют кофе и обсуждают, куда пристроить ребенка в школу. А мы просыпаемся в разных постелях, и самое сложное, что мы обсуждаем — это кто из наших друзей вчера больше окосел.

Тело требует какой-то другой жизни, другой, правильной. Но откуда ей взяться, этой правильной? Я вырос на пепси и MTV, я учился в школе с углубленным английским, я вкалывал как проклятый, когда в девяностых торговал оргтехникой. Потом МВА. Потом продажи, снова продажи, нефть, газ, консалтинг, какие-то немцы, которые вечно протягивают руку для пожатия и улыбаются при этом как удавы.

— Приехали, — объявляет Коля, паркуясь у высоких стеклянных дверей.
— Приехали, — эхом отзываюсь я.

В зале меня уже ждут. Трое. Сергей из нашего отдела регионального развития — типичный «пиджак», фанатик Excel, который может три часа расписывать бюджет на скрепки. Регина — новенькая, с ногами от ушей и взглядом гиены, учуявшей падаль. И Олег Викторович, наш российский директор, старый прохвост, который говорит «бабло» и «честный откат» с такой серьезностью, будто цитирует классиков марксизма.

Приносят меню. А я смотрю на всё это и думаю: где я? Кто эти люди? И, главное, что я здесь делаю?

Но я не уйду. Потому что это слабость. А слабые в этом мире не выживают, они умирают молодыми и красивыми. Я хочу жить долго и скучно. С деньгами, в костюме от Zegna, в машине с водителем, в пробке на Тверской. Я хочу быть лузером. Потому что другого варианта уже не осталось.